Козацькі посиденьки

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Козацькі посиденьки » История в личностях » Ермаков Харлампий Васильевич


Ермаков Харлампий Васильевич

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Харлампий Васильевич Ермаков - казак из хутора Базки прославленной станицы Вешенской Ростовской области. В годы первой мировой войны его имя широко разнеслось по всей Верхней Донщине как доблестного воина. А в ходе гражданской войны оно вознеслось еще выше, когда волны выбросили его на гребень Вешенского восстания 1919 г., о котором теперь уже написано немало. А 30-е годы принесли ему вообще всемирную известность, когда он оказался в числе героев на страницах третьей и четвертой книг романа «Тихий Дон». Особенно когда М.А. Шолохов, отвечая на вопросы читателей, в 1937 г. сообщил, что именно он прототип самого Григория Мелехова, главного героя эпохального произведения. «Для Григория Мелехова, - сказал он, - прототипом действительно послужило реальное лицо. Жил на Дону один такой казак, базковский хорунжий Харлампий Ермаков, у которого взята только его военная биография: служилый период, война германская, война гражданская».

Секрет ГПУ.
Но потом внезапно имя X. Ермакова исчезло из оборота. Его перестали употреблять даже в связи с Григорием Мелеховым, и постепенно оно покрылось мраком неизвестности. Даже на Верхнем Дону, где поползли слухи о нем как о «враге народа» и говорить вслух его имя стало небезопасно. Даже М.А. Шолохов стал предпочитать не упоминать о нем. Например, в июле 1951 г.. выступая в Софии перед болгарскими писателями и читателями, опасаясь, видимо, как бы среди последних не оказались если не сами бывшие сослуживцы X. Ермакова из первой казачьей эмигрантской волны 1920 г, то их сыновья и дочери, на вопрос, имеют ли герои его произведений живых прототипов, он дал ответ весьма обтекаемый, расплывчатый, уклончивый, даже откровенно лукавый, - впрочем, в духе того лихого времени.

«Каждый писатель, - сказал Шолохов. - сам знает, как создаются образы. Образ может иметь, а может и не иметь прототипов... Писатель может его обогатить или обеднить. Это зависит от его творческих замыслов... Если говорить о романе «Тихий Дон», то действительно, Григорий Мелехов имеет своего прототипа. Герои романа «Поднятая целина» тоже имеют своих прототипов. Все они - живые люди, которые, однако, все же получили несколько иной облик... Меня спрашивают, какова судьба людей типа Григория Мелехова. Людей этого типа советская власть вывела из тупика, в каком они оказались (?!) Некоторые из них избрали окончательный разрыв с советской действительностью, большинство же сблизилось с советской властью. Они участвовали в Советской армии во время Отечественной войны, участвуют в народном строительстве».

Шолоховеды того времени тоже обходили стороной X. Ермакова. В полном соответствии с духом «социалистического реализма» они неотступно твердили, что в образе Григория Мелехова писатель воплотил трагический конфликт человека, отошедшего от народа, порвавшего с народом.3 И ни слова о том, что был когда-то его прообраз. Только с хрущевской оттепелью прорвалась плотина и многие разом, на перебой, заговорили о X. Ермакове. Внезапно, как гром средь белого дня, замелькало его имя в средствах массовой информации, впрочем, естественно, в прежнем негативно контексте. Но и такое «вольнодумство» оказалось недолгим. Брежневско-сусловские ревнители «идейной чистоты» решительно пресекли его. Еще в 1977 г. С.Н. Семанов, несомненно знавший о X. Ермакове и его судьбе, в обстоятельной статье с весьма подходящим для такого случая названием «Некоторые исторические реалии «Тихого Дона», тем не менее, не нашел возможным даже словом обмолвиться о нем, хотя указывает всех его сподвижников - П. Кудинова, Г.Богатырева, К. Медведева, Меркулова.

Однако по мере дряхления тоталитарной системы ее идеологическим стражам становилось не до таких «мелочей», как X. Ермаков. Информация о нем постепенно, но неуклонно нарастала, просачиваясь сквозь тонкое сито. Сначала не прямо, а как бы вскользь, главным образом в связи с образом Григория Мелехова. Естественно, не уточняя, куда он подевался и что с ним теперь - строит ли коммунизм, «развитой социализм» или уже пожинает их плоды, находясь на «заслуженном отдыхе». Получалось: был человек да куда-то испарился. Но надо отдать должное шолоховедам. Они по крупицам, самоотверженно накапливали информацию, при этом, понятно, не пересекая незримую черту недозволенного, уходившую за непробиваемую стену всемогущего КГБ. И пока даже основательные исследования о творчестве М.А. Шолохова не могли сказать ничего определенного о X. Ермакове.

Среди исследователей наибольшее упорство развил известный тогда литературовед К. И. Прийма. Поиск документальной информации о прототипах шолоховских произведений, в первую очередь о X. Ермакове, в конце концов привел его к никем непробиваемой стене КГБ. Но чтобы постучаться в нее, он избрал обходной путь. В конце июня 1972 года встретился с М.А. Шолоховым. И сообщил ему, что по достоверным сведениям, имеющимся у него, в одном из дел X. Ермакова, хранящемся в архиве УКГБ по Ростовской области, хранится его письмо к Ермакову. К. И. Прийма просил М.А. Шолохова оказать ему содействие в получении разрешения на ознакомление с этим письмом.

М.А. Шолохова, по-видимому, очень заинтересовало это сообщение. Во всяком случае без промедления 30 нюня он написал записку на имя самого начальника этого высокого учреждения и вручил его Прийме. Последний эту ценную «бумагу», изготовленную собственноручно всемирно известным писателем, лауреатом Нобелевской премии по литературе, кавалером многочисленных высших советских наград и званий, голосом которого дорожили сильные мира сего, доставил адресату. Письмо МЛ. Шолохова гласило: «Дорогой товарищ Драгун К.З.! Прошу Вас дать возможность литературоведу К. Прийма ознакомиться с моим письмом, адресованным X. Ермакову, по делу 1927 г. С приветом М. Шолохов (подпись)».

К. Прийма, вероятно, уже испытывал чувство предвкушения. Однако письмо Шолохова вызвало у адресата не только озабоченность, но и явное замешательство. Принявшие его тут же попросили предъявителя письма М.А. Шолохова объяснить источник столь одиозной информации. Несколько озадаченный столь неожиданным поворотом, но, еще питая надежду. Прийма заявил, что о письме Шолохова к Ермакову ему сообщил писатель А.В. Калинин, весьма авторитетный и уважаемый, а сам он, в свою очередь, рассказал об этом Шолохову Сохраняя настойчивость, в довершение ко всему настырный шолоховед попросил ознакомить его с делом на Ермакова, что было, с точки зрения его собеседников, уж совсем чересчур, поэтому, чтобы остудить не в меру разгоряченного любопытствующего, они тотчас заявили ему: «О деле Ермакова и письме к нему тов. Шолохова нам ничего не известно», - пообещав, правда, навести на этот счет справки." Прийма оторопел от неожиданности и поразившей его беззастенчивости, ибо о существовании дела ему самому было уже доподлинно известно да к тому же, это следовало также и из письма Шолохова. Но в стенах, в которых он находился, посетителям не полагалось задавать вопросов и это считалось недопустимой бестактностью, о чем Прийма тоже хорошо знал. Поэтому ему пришлось ретироваться, что называется несолоно хлебавши.

А архив УКГБ РО получил срочное задание генерал-майора К.З. Драгуна разобраться в щекотливой, скользкой и в общем-то неприятной ситуации, возникшей столь неожиданно, главное же - она исключала всякую возможность прикрыть ее, поскольку за ней стоял сам Шолохов, которому, в случае неудовлетворения его просьбы, ничего не стоило обратиться и на самый верх, что могло повлечь за собой и крайне неприятные последствия (а других в таких случаях и быть не могло). Сразу же с полок было извлечено многотомное дело многострадального Харлампия Ермакова, «злостного врага народа», с грифом «С. секретно. Хранить вечно», покрывшееся за четыре с половиной десятилетия едкой архивной пылью. А начальник 10 отделения (ведавшего архивами) подполковник П.Ф. Чернов при этом вспомнил, что лет 5-6 назад он лично, выполняя распоряжение Ю.П. Тупченко, тогдашнего начальника УКГБ РО, знакомил того самого ... К.И. Прийму и с материалами дела Ермакова, и с письмом к нему М.А. Шолохова. Больше того, в контрольно-наблюдательном деле № 48928 по обвинению Х.В. Ермакова обнаружилась и «Справка по архивному следственному делу» с тем же номером, составленная тем же Черновым, правда не 5-6 лет назад, а еще 30 ноября 1964 г. Это был очень досадный прокол, ибо вышестоящие начальники могли сказать, что в этом управлении одна рука не знает, что делает другая. Поэтому о возникшем казусе было немедленно доложено в Москву, оттуда тоже незамедлительно поступило предписание представить туда для ознакомления все дела Ермакова за 1925 и 1927 г.г.

11 июля 1972 г. Драгун подписал письмо на имя начальника 10 отдела КГБ при Совете Министров СССР генерал-майора А.В. Прокопенко (исполненную и отпечатанную в 2-х экземплярах лично Черновым: 1-й экземпляр - адресату, 2-й - в дело № 48928, черновик уничтожен). На следующий день пакет был отправлен в Москву. В письме сообщалось об обращении Шолохова и подтверждалось, что дело Ермакова действительно хранится в УКГБ и к нему приобщено письмо Шолохова к Ермакову от 6 апреля 1926 г., изъятое у последнего при его аресте 2 февраля 1927 г, что Ермаков допрашивался один раз и 6 июля 1927 г. приговорен к расстрелу. «По нашему мнению, - говорилось далее в документе, - тов. Шолохову М.А. следует сообщить, что архивно-следственное дело Ермакова еще 5 лет тому назад было выслано в Москву, для хранения в Особом фонде и УКГБ запросит его копию. Если тов. Шолохов М.А. попросит, то и подлинник, нам кажется, ему можно передать, не информируя о подробностях дела Ермакова».

2 августа 1972 г. Драгун разговаривал об этом письме по ВЧ с Прокопенко. В тот же день последний подписал справку и направил ее на рассмотрение своему начальству, а 17 августа с ее содержанием выразил согласие заместитель председателя КГБ при СМ СССР генерал Чебриков. 23 августа Прокопенко направил Драгуну утвержденную ксерокопию справки по вопросу ознакомления литературоведа К.И. Прийма с материалами архивных уголовных дел на Ермакова. Одновременно возвращались в Ростов и сами уголовные дела на него в 3-х томах. Высшее руководство КГБ при СМ СССР поручали УКГБ РО ознакомить Прийму с фотокопией письма Шолохова к Ермакову, поскольку оно «носило частный характер и прямого отношения к уголовному делу не имело». «В то же время, - предписывалось в справке, - знакомить Прийма (так в тексте. -А.К.) с архивными уголовными делами на Ермакова считаем нежелательным, поскольку уголовное дело на него за 1925 г. прекращено, а дело за 1927 г. было возбуждено на основании агентурных данных, сосредоточенных в уголовных делах материалы по расследованию преступной деятельности Ермакова против Советской власти, по нашему мнению, всю сложность и противоречивость жизненного пути его не раскрывают. К тому же тов. Шолохов М.А. этот вопрос в своем письме в УКГБ Ростовской области не поднимает». 29 августа Чернов поручил И.В. Тищенко переговорить с Приймой.

Подготовка разговора с Приймой заняла 1,5 месяца. Только 13 ноября 1972 г. сотрудник УКГБ РО Пушилов ознакомил его с ксерокопией письма Шолохова к Ермакову от 6 апреля 1926 г.[3].  Но такой «сухой паек», естественно, разочаровал просителей. Собравшись с духом, М.А. Шолохов, по всей видимости, уже осенью 1974 г. обратился по ВЧ к заместителю начальника 5-го Управления КГБ при СМ СССР полковнику И.П. Абрамову с просьбой разрешить передачу Прийме, готовящему статью о его работе над «Тихим Доном», фотокопию письма к Ермакову.  Абрамов распорядился запросить дела на Ермакова из Ростова для подготовки доклада руководству Комитета госбезопасности. 25 октября К.З. Драгун отправил в Москву дело № П-27966 в двух томах, дело № 48928 в одном томе и ксерокопии контрольно-наблюдательного дела. В тот же день полковник Абрамов доложил о просьбе Шолохова генералу Чебрикову. Получив его согласие на удовлетворение ходатайства писателя, Абрамов по телефону сообщил об этом главе Ростовского областного ведомства.

28 октября 1974 г. начальник 10-го отделения УКГБ РО майор М.Р. Ровинский, изготовив предварительно ксерокопию письма Шолохова Ермакову в одном экземпляре, передал ее Прийме. Одновременно он предупредил литературоведа и его жену Л.И. Безруцкую: в разговорах среди своего окружения не ссылаться на то, что ксерокопия получена в органах КГБ.  8 декабря 1974 г. сотрудник Путилов изготовил фотокопию письма Шолохова еще в двух экземплярах и направил их в Вешенское районное отделение УКГБ для передачи тому же Прийме. 12 декабря начальник 1-го отдела 5-го УКГБ при СМ СССР полковник Смолин отправил все дела X. Ермакова снова в Ростов."

Десятилетняя борьба, упорная, изнурительная и сопряженная с долей риска, потерпела полнейшее фиаско, разбившись о частокол непробиваемого забора. К уже имевшимся знаниям о X. Ермакове К.И. Прийма практически не добавил ни одного грана нового и достоверного фактического материала. И это при мощной поддержке М.А. Шолохова, пребывавшего в ореоле земной славы, который был крайне заинтересован в результатах поиска искренне и доброжелательно настроенного к нему литературоведа. Ибо как раз тогда разгорелся новый приступ борьбы вокруг проблемы об авторстве романа «Тихий Дон».

Ближе К.И. Приймы к делам X. Ермакова никто из шолоховедов никогда не приближался. Теперь это позволяет говорить с полной уверенностью ознакомление со списком лиц, когда-нибудь допускавшихся к ним. Согласно этому документу, только 17 июня 1949 года они выдавались капитану Буханцову в служебных целях, понятно, ничего общего не имевшими с шолоховедением. Затем с двухтомным делом № П-27966, содержащим судебные материалы 1923-1925 г.г., ознакомился 16 октября 1987 г. начальник 1-го отделения УКГБ РО Дранников. Лишь с наступлением перестройки движение вокруг дел X. Ермакова несколько интенсифицировалось. 29 мая 1989 г. они были высланы старшему помощнику прокурора Ростовской области, юристу 1 класса А.П. Ковалеву, 9 декабря 1992 г. - начальнику отдела общественных связей Министерства безопасности Российской Федерации А.Г. Михайлову, возвратившего их 22 апреля 1993 г. С 23 июня по 24 сентября 1993 г. дела находились в станице Вешенской у начальника Шолоховского районного отделения УМБ РФ, где с ними знакомился директор Вешенского музея. Что касается рокового дела № П-38850 за 1927 г., сфабрикованного целиком на агентурных данных, оно до самого последнего времени тем более находилось на положении неприкасаемого. В 1989 г. в порядке надзора его затребовал прокурор Ростовской области и вместе со своим протестом передал в президиум Ростовского областного суда, который возвратил его с грифом «совершенно секретно» начальнику 10 отделения УКГБ РО A.M. Лапикову 30 августа 1989 г. Никаких литературоведов или историков в списках, достоверность коих не вызывает ни малейших сомнений, не значится.

Следовательно, есть - если не все, то достаточно веские - основания заключить, что многопудье шолоховедческих работ в части установления подлинности прототипов «Тихого Дона», в особенности главного героя, составляющее целое направление, в условиях предельной засекреченности носило ограниченный характер, а нередко не имело под собой, и не могло иметь, достоверной основы. ИI в том не вина, а беда целого отряда исследователей, в том числе весьма одаренных и несомненно талантливых, хотя среди них, разумеется, подвизались и мелкотравчатые, незадачливые, то и дело «перечитывавшие» роман в угоду менявшейся политической конъюнктуре.

Однако, как известно, природа не терпит пустоты. Заполняя ее. шолоховеды в своей работе вынуждены были ограничиться свидетельствами очевидцев, участников гражданской войны 1918-1920 г.г. на Верхнем Дону. Нет спора, источник этот представлял немалый интерес, но он носил, в силу своей природы, односторонний, субъективный характер, что, к сожалению, нередко не учитывалось. Многие воспоминания, к удовлетворению честолюбия их авторов, некоторыми незадачливыми собирателями стали абсолютизироваться и выдаваться чуть ли не за истину в последней инстанции. Хотя анализ их через призму достоверных фактов без особого труда обнаруживает если не буквальную, то чрезмерную степень совпадения содержащейся в них событийной фактуры с фактурой «Тихого Дона», а сами рассказы многих очевидцев во многом являются пересказом эпизодов романа, носят мифологизированный и фольклоризированный характер, зачастую преследуют вполне определенные корыстные или амбициозные цели. Однако событийная сторона «Тихого Дона», как доподлинно установлено и показано специалистами, является сплошь да рядом художественным вымыслом, на что автор имел полное право. И как раз в том и заключается величие художественного обобщения, ставящего роман в ряд выдающихся мировых шедевров. А.К. Толстой подчеркивал: художник слова должен следовать человеческой, а не исторической правде.[1].  Утилитарная персонификация героев романа не возвышает, а примитивизирует роман. Уложив эту слабость, Шолохов сразу же по выходу произведения предостерегал земляков и своих почитателей: «Не ищите вокруг себя точно таких же людей, - с теми же именами и фамилиями, - каких вы встречаете в моих книгах. Мои герои - это типичные люди, это несколько черт, собранных в единый образ».

Но увещевания писателя остались гласом вопиющего в пустыне.

Соблазн узреть себя в ком-то из героев романа оказался велик и неистребим. Особенно вожделенным стал образ Григория Мелехова. На роль его прототипа, в частности, претендовали Мартин Шамиль и Алексей Дроздов с Верхнего Дона, несмотря на конкретные указания Шолохова на X. Ермакова как на наиболее близкого его прообраза, хотя и не буквального. Не устояла перед искушением и родная дочь X. Ермакова Полина Харлампиевна, идентифицировавшая отца с Григорием Мелеховым.

Может потому, что плохо знала своего отца, больше по рассказам других, но хорошо изучила «Тихий Дон». По мощным воздействием художественной типизации великого Мастера в сознании дочери, не исключено, произошла своеобразная аберрация, и смутный образ отца в ее памяти сместился в сторону ярко светящегося литературного героя. А может на это дистанцирование от реального отца, «врага народа», подталкивало и естественное чувство самосохранения. Во всяком случае, еще в 1965 г. она, учительница Базковской школы, почему-то предпочитала именовать Себя Пелагеей Евлампиевной.

Тогда она рассказывала В.В. Гуре, одному из самых компетентных шолоховедов, что помнит своего отца по весьма редким встречам с 1917 г. По ее словам, отец родился на хуторе Антиповском Вешенской станицы, и его отец, прадед Пелагеи, привез себе в жены турчанку; дед же Василий, потеряв кисть правой руки и частично утратив трудоспособность, отдал своего сына Харлампия в семью Солдатовых. Харлампий, закончив церковноприходскую школу в Вешенской, вскоре женился на Прасковье Ильиничне, которая из-за его непутевости пролила много слез. Был он худощавым, горбоносым, вспыльчивым и горячим. Придет, бывало, домой за полночь, мать начнет ему выговаривать, нас, детей, разбудят, а он хлопнет - и бывал таков. Много наград имел, четырнадцать ранений, контузию. А когда восстали казаки, где-то под станицей Каргинской стал командиром. По слухам воевал жестоко, пил, гулял, мать не раз жаловалась на свою судьбу, а старики чтили его, называли героем. На девятом Полином году умерла мать, отец приехал после ее похорон, пожил недели две и опять ускакал, дети остались у Солдатовых. Вернулся домой отец с польского фронта, его арестовали, но вскоре выпустили. В году двадцать шестом видела его в последний раз, ушел в гости и не вернулся. Кто-то видел, как его вели в Миллерово под конвоем. Любовных его утех не знаю, но мать не раз о том говорила. В Вешках была у него казачка красавица. Другие казаки рассказывали Гуре, что Ермаков умел левой рукой рубить шашкой, как и правой, чем пользовался в бою, внезапно заходя противнику с левой стороны, перебрасывал шашку и заставал его врасплох. Потом и дочь стала повторять это. Как очевидно, были и небылицы, заимствованные целиком из романа, перепутались у Полины Харлампиевны в одном клубке.

А по мере того как личность Х.В. Ермакова вовлекалась в активный оборот, она еще более идентифицировалась с Григорием Мелеховым. Особенно в этом направлении поусердствовал отставной полковник Яков Фатеевич Лосев, выступавший в Вешенской как непререкаемый знаток того, как и кто напоминал собою того или иного героя романа. В его рассказах, записанных и растиражированных К.И. Приймой, почти вся фактура, практически заимствованная из «Тихого Дона», получила в его интерпретации конкретную привязку, а X. Ермаков превратился в вылитого Григория. Пытавшегося что-то возражать Прийму со ссылками на «Тихий Дон» он бойко и самоуверенно осаживал, замечая с укором: «Какой же вы наивный».

Реалистические контуры Х.В. Ермакова начали прорезываться лишь в самое последнее время, хотя по-прежнему окутаны клубами плотного тумана. Кое-что, представляющее интерес, сделал майор в отставке Г.Я. Сивоволов. Он сумел мобилизовать любопытный конкретный материал, и получить ответ на обширный свой запрос довольно подробную справку из архива УКГБ РО за подписью А. Лапикова.  Теперь в этой организации в сравнении с 60-70 г.г. были уже другой дух, другие люди. Тогда знаменитого писателя Шолохова и маститого литературоведа Прийму водили за нос целое десятилетие и так и оставили их при собственных интересах. Теперь малоизвестный, по сути еще любитель, получил обстоятельно развернутый ответ и, что тоже показательно и немаловажно, быстро, оперативно, всего-то через какой-то месяц. Другой вопрос, что справка составлена лишь по показаниям подследственных, но об этом открыто предупреждает исследователя и сам ее составитель.6 Тот, однако, не внял предостережению, воспринял справку некритически, а содержащийся в ней целый ряд серьезных ошибок перекочевал в ткань его работ. Среди них и огульные обвинения, почерпнутые из дела 1927 г., состряпанного работниками ОГПУ с помощью агентов, давших показания по заранее заданной программе. Кстати, нечто подобное выдвигалось против X. Ермакова и его подельников и в 1923 г., но тогда областной суд, состоявшийся в 1925 г., признал его несостоятельным, а обвиняемых -невиновными. Впрочем, судя по всему, архивно-следственные дела Г.Я. Сивоволову не представлялись, ибо в 1988 г. делать этого еще не дозволялось, хотя это не освобождало исследователя от необходимости осмотрительного анализа предоставленного ему материала.

Первый прорыв ко всем делам Х.В. Ермакова, как только обозначились щели, совершила популярная ростовская журналистка О.Л. Никитина, стремительно опубликовавшая из них в 1990 г. в газетах «Комсомолец» (Ростов-на-Дону) и «Советская культура» подлинно обжигающие купюры. А вскоре их классифицировал и включил в свою интересную документальную книгу «Крестная ноша. Трагедия казачества» в качестве приложения под названием «5-я книга «Тихого Дона» известный донской писатель B.C. Сидоров.2 Извлечения их судебных дел, увидевшие свет в пору расцвета гласности, подобно внезапному шквалу, разметали десятилетиями насаждавшиеся благостные глянцем отшлифованные лубочные картины о прототипе Григория Мелехова и сразу же, хотя и пунктирно, прочертили извилистую линию последних лет жизни X. Ермакова, трагически и вероломно оборванную злыми силами в расцвете его сил.

Однако эти впечатляющие публикации не воссоздали - да, естественно, и не преследовали такой цели - всего жизненного пути и всестороннего образа мятущейся натуры этого донского казака, слава о котором передавалась современниками их уст в уста, а в поколениях потомков, лишенных советской тоталитарной системой достоверной информации, она обросла легендами и преданиями. Задача ныне и состоит в объективном показе X. Ермакова, прожившего короткую, противоречивую, но яркую жизнь и сумевшего оставить после себя глубокую борозду. В этом и видит свою цель автор предлагаемого очерка. Ему удалось изучить весь комплекс архивных дел, относящихся к X. Ермакову, в фондах УФСБ по Ростовской области. При этом он считает своим долгом выразить признательность всем, кто помог ему сориентироваться в безбрежном море материалов, еще не подготовленных к научной работе, в особенности сотрудникам УФСБ РО Б.И. Полиевицу, В.Н. Назарову, В.К. Матюгину, М.В. Долговой, Н.П. Кокориной.

Материалы предоставлены И. Кирием

http://i038.radikal.ru/1105/d6/2906ea2127d9.jpg

0

2

Харлампий Васильевич Ермаков
перед расстрелом. 1927 г.

увеличить

0

3

Памятный знак
на могиле Х. В. Ермакова.
Хутор Калининский

увеличить

0

4

http://s1.uploads.ru/t/eGgEV.jpg
Куратор спецоперации «Тихий Дон» Степан Болотов и её исполнитель Миша Шолохов у чекистского крыльца
«Тихий Дон»: кто автор подлинника
Завершилась  ли Гражданская война? Если учесть, что для части нашего общества 7-е ноября  — очередная годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, а  для другой части  — веха Октябрьского переворота, то  надо признать: противостояние красных и  белых, пусть скрытое, но  остаётся. Вот, казалось  бы, старая тема  — авторство романа «Тихий Дон». И  вроде  бы расставлены уже все точки над i: только что в  издательстве «Московский писатель» увидел свет найденный подлинник этого творения, написанный почерком Михаила Шолохова. И, на  первый взгляд, все сомнения  — в  сторону (в  смысле того, кто автор). Между тем противники окончательного вердикта считают, что как раз «так называемый» подлинник и  есть слабое звено. В  этой версии попытался разобраться наш корреспондент. Александр Стручков, генеральный директор «Московского писателя», с  которым я  познакомился минувшим летом в  переделкинском Доме творчества, попросил меня передать распечатанное на  принтере предисловие к только что изданному фолианту пермскому краеведу Игорю Кобцу. Называлось оно «Тихий Дон Михаила Шолохова  — плащаница русского языка». Из предисловия выходило, что именно благодаря участию Игоря Алексеевича шолоховедение обрело дополнительные козыри в дискуссии на тему пресловутого авторства. В  тексте красовалось фото — юный, стриженый Миша Шолохов, застенчиво заглянувший в  объектив, а  рядом — начальник Новороссийского окружного отдела ОГПУ Степан Болотов. И  тут, как бабушкин клубок, выпадает в  нашей истории пермский след. До  того, как оказаться на  Дону, Болотов сильно накуролесил в Перми и в Оханске, ибо стоял у  истоков красного террора. Достаточно прочесть только одно его анкетное, с  колченогой грамотёшкой, признание: «В  расстрелах участвовал не упомню количество раз…». Приехав в  Пермь, я  первым делом позвонил Игорю Кобцу — обладателю оригинала этого снимка и ещё одной фотографии, где Шолохов запечатлён на  том  же чекистском крыльце в  обрамлении продвинуто-суровых лиц других опричников революции, включая того же Болотова.
—  А  вы  на  каких позициях находитесь относительно авторства «Тихого Дона»? —  испытующе поинтересовались на  том конце провода.
—  Я  — как Григорий Мелехов, пребываю в  сомнениях,  — ответил я.
Мы  договорились о  встрече.

НАДБАВЩИК ВОЗРАСТА

Кобец  — известный в  городе коллекционер. Собирает дореволюционные российские награды. Фото с  Шолоховым  — исключение из  правил. Из  Перми в  Питер уезжал сын Степана Болотова, и  ему срочно потребовались деньги. Кобец приобрёл снимки и  письма, среди которых  — послания Болотова Шолохову. У  Игоря, по  его словам, первоначально было прохладное отношение к  новому приобретению. Возможно, по  этой причине, как он  сам признаётся, «часть документов спёрли». В  том числе (о чём говорил Кобцу Болотов-младший) исчезли письма самого Шолохова, адресованные Степану Архиповичу (Болотову) и  носившие, как правило, житейский характер. Исчезновение шолоховских писем из архива отца, по мнению сына, видимо, не было случайным. Степан Архипович в Оханске служил писарем, и у него на всю жизнь сохранилась привычка любую бумажку подшивать. К тому  же опыт работы в  большевистской контрразведке и чрезвычайке тоже приучал к  документальной скрупулёзности. Однако слишком заметную роль, очевидно, играл он в  системе ЧК, чтобы к залежам его личного архива не протягивались прицельно-упреждающие пальцы разного рода посланцев. Удивительно, что ещё сохранились два этих снимка.
—  Много  ли вы  знаете фотографий юного Шолохова?.. —  спрашивает Кобец.
Действительно, в  памяти  — детские дагерротипы в  дальнейшем самого известного жителя станицы Вёшенской, и… снимки, отображающие в  разных ипостасях жизнь советского классика. А  между тем и  этим периодами  — будто провал. Словно Шолохов чурался фотообъектива. Оказывается, не совсем. И надпись на  обороте, сделанная рукой Болотова, о  том свидетельствует: «Северо-Кавказский край, г. Миллерово. Шолохову 27 лет. Писал „Тихий Дон“, 1-ю книгу. Фотографировались во  дворе ОГПУ г. Миллерово». Снимок датирован 1927 годом. Если отталкиваться от  канонической даты рождения будущего Нобелевского лауреата  — 24  мая 1905 года,  — налицо разночтение. И  «налицо» здесь  — наиболее подходящее слово. Ну не  дашь этому мальчику 27. А  вот 22 — годится. Описка? Как-то не  вяжется с  чекистской точностью. А  может, эта возрастная приплюсовка неслучайна? 22-летний юноша не  очень смотрелся в роли автора внушительного художественного творения, если учесть, что предполагаемой работе над книгой уже должен был предшествовать серьёзный временной отрезок. А  вот 27-летний  — куда ни шло. Что связывало двух этих людей  — Михаила Шолохова и  Степана Болотова? Дабы оценить масштаб личности последнего, напомним путеводные вехи «героя Гражданской войны» (такая надпись высечена над его могилой, расположенной на  Егошихинском кладбище).
—  Во  время Гражданской,  — повествует Кобец,  — он был заместителем начальника особого отдела 3-й армии, воевавшей с  Колчаком. Впоследствии назначен в Перми начальником особого отдела, то есть контрразведки. В 20-м году, не найдя общего языка с местными властями, Болотов с  группой товарищей пишет письмо в  центр с  просьбой перевести их  на  другое место оперативной работы. Направили на  Северный Кавказ. Там наш земляк был едва  ли не председателем выездной сессии трибунала. Выезжал в  казачьи станицы для разбора восстаний. В  том числе — Вёшенского. Около двух месяцев — в  качестве председателя Новороссийской ЧК. Потом — в  северокавказском полпредстве ОГПУ. Затем  — снова Пермь, Свердловск, где фактически исполнял обязанности полпреда ОГПУ по Уралу. В  1928 году Болотова посадили, как он сам пишет, за пьянку. И  сын вспоминал: «Когда отца вызвали по  этому поводу в  Москву, он  недоумевал: «Что-то странное — в  Москву вызывают?!". Ему дали 10 лет Соловков. В то время врагам народа давали по 3, по  5, максимум по 7 лет. Но  отсидел он около двух. Работал в  Вишерлаге, затем  — в  Дальлаге. Там ему поручили ответственное задание (засланный в ряды заключенных для сбора информации, старый трюк), он  его выполнил и был восстановлен в чекистских правах. За  него, кстати, ходатайствовали перед Ягодой два крупных чекиста: начальник Дальневосточного управления НКВД Терентий Дерибас и  начальник всего ГУЛАГа Матвей Берман. В  своё время Болотову вручили знак почётного чекиста. С  1922-го по  32-й год этим знаком были награждены 80 человек. Это  — на  всю страну. Но в 1947 году, уже будучи в Перми, он  "застрелился" (кавычки мои - Л.С.) из  наградного маузера. Ходили слухи, что взыграли муки совести за  содеянное в  прошлом. Однако сын Болотова рассказывал мне, что у  отца было много болезней…

ФУРАЖКА ДЛЯ ПРИГОВОРЁННОГО
К  теме дружбы Шолохова с  одним из  ведущих чекистов «Звезда» уже обращалась в  2004 году. Что нового мы  к  этому можем добавить? Ну, общался он  с  сотрудниками спецслужб. А  кто на  заре советской власти с  ними не  общался? Есенин? Один Вольф Эрлих чего стоит, навещавший поэта в  гостинице «Англетер» буквально накануне, как того обнаружили в  петле. Мандельштам? Да, был знаком с  матёрым чекистом Яковом Блюмкиным. Но  известно, что именно Мандельштам вырвал у  оного расстрельные ордера и разорвал. А  Есенин писал: «Не  расстреливал несчастных по  темницам». Поэт Николай Клюев, сосланный в Томск, явился к  тамошним энкавэдэшникам и  сказал, как плюнул в  лицо: «Вы  — сатанинское семя!..», после чего был немедленно расстрелян. Шолохов  же не просто фотографируется с чекистами, но на  протяжении длительного времени состоит с одним из  них (Болотовым) в  активной дружеской переписке. Мало того, подписывает свежеиспечённую первую книгу «Тихого Дона»: «Степану Архиповичу Болотову, чья красочная жизнь ждёт своего отобразителя…». В  этом смысле, как считает Игорь Кобец, в  доставленное мной предисловие к  новому изданию донской эпопеи закралась существенная ошибка. Читаем: «…Болотов во  что  бы то  ни  стало захотел стать героем в  шолоховском „Тихом Доне“. На  уговоры включить его во  2-й том „Тихого Дона“ Шолохов ответил ироническим отказом…».
—  Не  Болотов просил Шолохова «включить» его в «герои», — уточняет Кобец, — а  Шолохов просил Болотова дать согласие на то, чтобы отобразить в романе его «красочную жизнь».
Собственно, новое возникает здесь: попробовал  бы он  «ответить ироническим отказом», по  сути, своему куратору! То, что вчерашний пермяк был чекистским куратором Шолохова, сомнений никаких не  вызывает. Вот только один факт, кстати, запечатлённый в том самом предисловии: «Почему эта „операция“  — встреча с  Шолоховым  — была поручена руководством ОГПУ именно Болотову, руководителю ОГПУ не  Донецкого, а  соседнего, Черноморского округа? Ради чего Шолохову пришлось ехать в  Миллерово из  Москвы, проводя свой день рождения в  вагоне поезда, а  Болотову  — приезжать в  Миллерово из  Новороссийска?» Действительно: разве чекисты не  могли пообщаться с  Михаилом Александровичем в  Москве? Или  — в  том  же Миллерово кто-то из  сотрудников чрезвычайки? Нет, добираются  — один через половину страны, а  другой  — с  черноморского побережья на  Дон. Прямо-таки «стрелка» агента с  резидентом! Авторы предисловия Александр Стручков и  Феликс Кузнецов видят причину в  том, что Болотов хорошо знал подоплёку Вёшенского восстания, с  главным действующим лицом которого Харлампием Ермаковым ранее беседовал Шолохов, и  написавший в  1922 году по  заданию ЧК  «Мои воспоминания» о  красном терроре в  Оханске Болотов был сам не чужд литературных пристрастий, а  значит подходил на  роль наводящего мосты. Всё так, но не  договаривается основное: волею судьбы он  стал не  просто куратором Шолохова, но ведущим исполнителем спецоперации под условным названием «Тихий Дон», смысл которой заключался в том, чтобы сделать оказавшиеся в ЧК  литературные материалы о  жизни упёртого донского казачества частью «общепролетарского механизма», художественным документом неизбежной правоты Советской власти. Вот почему в докладной своему вышестоящему начальнику Ефиму Евдокимову, которая выглядит как отчёт о  проделанной работе (Кобец показал мне эту пожелтевшую от  времени машинопись с  размашистым автографом Болотова в  конце), наш чекист так подробно описывает, что «роман „Тихий Дон“ будет состоять из 8 частей в трёх томах» (в  дальнейшем вышли четыре тома — Ю. Б.). Откуда такая осведомлённость, если предположить, что эпопея ещё далека до  завершения, а  изданы только три части  — отдельной книгой? На  чём основано пристальное внимание спецслужб к  «писательской кухне» вплоть до  архитектоники произведения? Да  мало  ли по  тем временам создавалось творений писателями-попутчиками? Приставлять ко  всякому Савельича с  Лубянки? Впрочем, безусловный интерес чекистов представлял есаул Ермаков, когда-то воевавший у  белых и в 1-й конной армии Буденного, а  потом возглавивший Вёшенское восстание. «Создаётся глубокое впечатление, — пишет Евдокимову Болотов, — что этот Ермаков и есть герой романа Григорий Мелехов». В общем, примерили зоркие сотрудники карающих органов мелеховскую фуражку на ермаковскую голову. Только возникает вопрос: если Шолохов, как о том пишет Болотов, «знаком хорошо с  местными главарями банд» (решайте сами: Вёшенское восстание вспыхнуло в 1919-м, а Шолохову тогда исполнилось лишь 14 — Ю. Б.), то с  какой целью будущий советский классик при поддержке ОГПУ не  раз и  не  два отряжается к Харлампию Ермакову? Для усиления знакомства? Или — чтобы создать видимость работы над текстом «Тихого Дона» и под этим прикрытием выкачивать интересующие чекистов сведения? Дабы, в случае чего, можно было козырнуть этой подробностью и сделанными на чекистском крыльце фотоснимками, как доказательством того, что автор казачьего романа  — Шолохов? Любопытно, как при этом ведёт себя Миша, будучи на 14 лет моложе известного на  Дону человека. Сохранилось свидетельство дочери Ермакова, приведённое Феликсом Кузнецовым: «Приедет, бывало, сюда Михаил Александрович — и  ко  мне: «Поля, на  одной ноге — чтоб отец был здесь». Показательно, что после этих бесед при ясной луне Харлампий Ермаков был расстрелян. По сути, убили главного героя «Тихого Дона»  — Григория Мелехова. Сразу  же после расстрела (а  это 1927 год) Шолохов едет из  Москвы на ту  самую встречу с Болотовым в Миллерово. Судя по удавшимся снимкам, настроение у него хорошее. Конечно, прямого упоминания о  спецоперации «Тихий Дон» ни  в  каких документах, докладных и  частной переписке мы  не  найдём. Того же посвящённого в эту историю Ефима Евдокимова в  1938 году ликвидируют свои  же. Но в  одном из  сохранившихся пермских писем Шолохову (когда тот стал уже депутатом Верховного Совета СССР) Болотов делает заметный упор на  некую договорённость, о  которой не должен забывать любезный Михаил Александрович. «В  конце 1928  г.,  — напоминает Степан Архипович, — уже глубокой осенью перед моим выездом мы  беседовали в  садике… причём ты  восторгался моими мемуарами и  прожитым мною… и  между нами был памятный разговор (выделено мной — Ю. Б.). Кроме того, я  всерьёз говорил, что пройдёт несколько лет и твой литературный рост вытрет из памяти меня и в случае необходимости с  моей стороны встречи с тобой не узнаешь меня… Наступил период, когда я могу быть ближе к тебе с  моими мемуарами и даже больше, я  могу взять часть твоих забот по твоему хозяйству и переписке…» Под письмом значится конкретный адрес: г. Пермь, з-д им. Сталина, д. №  4, кв. 87. Однако надежды шолоховского куратора не  оправдались. Вернее, оправдалось его чекистское чутьё: «…в случае необходимости… не  узнаешь меня…». О  каком памятном разговоре не  должен был забывать Шолохов? И  отчего «окончивший своё служебное поприще» Болотов всерьёз рассчитывал на  роль шолоховского литературного секретаря? И  не  являются  ли те 10 лет Соловков, которыми его «наградили» в 1928 году якобы за пьянку (уж  больно несоизмеримо смехотворное преступление и  наказание!), следствием существенного оперативного просчёта ведущего исполнителя спецоперации «Тихий Дон», потому что в  этом  же году в  журнале «Октябрь» приостанавливается публикация романа «Тихий Дон»? Случайное совпадение? Или первые части романа выглядели слишком белогвардейскими, и, пока его друг-куратор озирал горизонт с  острова, так называемому автору нужно было срочно что-то внедрить в  текст о  руководящей роли партии, чтобы, во-первых, вызволить последнего, а  во-вторых, оправдать смысл самой спецоперации? Вот почему через год и  десять месяцев Степан Болотов вновь сошёл на  материк, а публикация «Тихого Дона» возобновилась. Этому совпадению предшествовало ещё одно  — более раннее. В  1920 году, сразу  же после Перми, в  ранге председателя Новороссийской ЧК  Болотов впервые появляется на  Юге России. В  этом  же году на  пути от  Кубани к  Новороссийску погибает «Гомер казачества», один из  идеологов белого движения, писатель Фёдор Крюков.

ТУПИКИ ОСТРОЖСКОЙ ВОЛОСТИ
Тем  же переделкинским летом, когда Александр Стручков распахнул передо мной «Плащаницу русского языка», здешние тропинки привели меня на  дачу к  одному известному писателю, художнику и скульптору, чей забугорный боевой опыт при нашем давнем знакомстве открылся для автора этих строк лишь сейчас в  виде целой шеренги иностранных орденов, коими был награждён мой визави. Речь зашла о  «Тихом Доне». Я  начал говорить о «Плащанице».
—  А  мне показывали рукопись «Тихого Дона», написанную совершенно другим почерком! —  застолбил хозяин дачи. —  Одно время Шолохова с  его мнимым авторством хотели сковырнуть, да  потом решили оставить. И  сам он, видимо, однажды примерив на  себя «Плащаницу», настолько вжился в  отведённую ему роль, что уже не  мыслил себя в  иной одёжке. При этом даже проговаривался. Прочитай его речь на  ХVIII съезде ВКП(б)… Я  нашёл этот фрагмент: «…будем бить врага так, как никто никогда его не  бивал, и смею вас уверить, товарищи делегаты съезда, что полевых сумок бросать не  будем  — нам этот японский обычай, ну… не  к  лицу. Чужие сумки соберём… потому что в нашем литературном хозяйстве содержимое этих сумок впоследствии пригодится».
…Слышал, как поют в  подземном переходе Москвы:

Я  поручиком был
на  Гражданской войне.
Это Шолохов сумку
нашарил на  мне…

Вот вам ещё одно свидетельство, что Гражданская не  закончилась. Помню, когда в  2009-м на  страницах «Звезды» была опубликована моя беседа с  приезжавшей в  Пермь Натальей Солженицыной, молвившей прямо и  без обиняков, что и  Александр Исаевич, и  она всегда знали, что «Шолохов  — не  автор, а  имитатор, переписчик чужого текста», какую пенистую ярость вызвала эта убеждённость у  шолоховских адептов. Тогда  же  — 22  мая 2009-го — Наталья Дмитриевна прислала мне письмо: «Дорогой Юрий! Спасибо за  сообщение о  статье и  описание „битвы“. И  что им  так дался Шолохов? Роман  — гениальный, а  Шолохов  — так себе мужичонка, плюгавенький и  несамостоятельный; история с  трагической гибелью подлинного Автора и  последующей мистификацией  — только возвышает и  роман, и  то  гибельное время, и  русскую литературу; а  партийно-преданный и  к  старости уже почти мычащий плагиатор на  месте Автора  — только принижает». Я  читаю работу Андрея Чернова, санкт-петербургского исследователя «Тихого Дона». В  том числе, того самого якобы подлинника, о  котором речь. И  что  же?.. «Колосистый месяц», который первоначально озарял шолоховский текст, на  поверку оказывается (если прочитать правильно) «колёсистым месяцем», «пушистый козёл»  — «тушистым» (тучным), а  несуразный «скипетр красок»  — «спектром красок». И  таких казусов на  всём пространстве «Тихого Дона»  — как порубленных голов в  Гражданскую! Чернов по  этому поводу остроумно замечает: «Переписчик (Шолохов  — Ю. Б.) сработал, как двоечник на переменке: сдул, не  понимая смысла того, что копирует». А  теперь хотя  бы несколько слов о  «подлинном Авторе». Фёдор Крюков был ровесником Ульянова-Ленина. И  если грядущий вождь мирового пролетариата настороженно цитировал его прозу в  одной из  своих статей, то Горький, Короленко и Серафимович ею  просто-напросто восхищались. Мать Крюкова  — дворянка, отец  — станичный атаман. Их  сын закончил Петербургский историко-филологический институт. А  в  1906-м был избран депутатом Государственной Думы от  Войска Донского. После её роспуска, подписав известное «Выборгское воззвание», на  три месяца заключается в  Кресты. Автор и  соиздатель столичного журнала «Русское богатство». Участник Первой мировой и Гражданской войн. В Гражданскую — секретарь Донского парламента. Погиб в  возрасте 50 лет во  время отступления остатков армии Деникина, по  одной из  версий  — от  сыпного тифа, по  другой  — убит и  ограблен своим бывшим односумом по  Усть-Медведицкой гимназии и  будущим тестем Михаила Шолохова Петром Громославским. Очевидно, не  последняя роль в  этой истории отводилась уже знакомому нам председателю Новороссийской ЧК  Болотову. Впрочем, «красть роман у  Крюкова было безумием: в  его текстах много самоцитат,  — напишет много десятилетий спустя Андрей Чернов, с  выводами которого настоятельно рекомендовала мне ознакомиться Наталья Солженицына. Остаётся припомнить, что бывший житель Оханского уезда Степан Болотов родился в  деревне Тупики Острожской волости. Тут ни  убавить, ни  прибавить. Особенно  — в  преддверии 7-го ноября.

(Чужая плащаница?Газета "Звезда" 03.11.2011  01:58

0


Вы здесь » Козацькі посиденьки » История в личностях » Ермаков Харлампий Васильевич